Андрей Платонович Платонов (1899-1951)

Епифаньские топи

Сколь разумны чудеса натуры, дорогой брат мой Бертран! Сколь обильна сокровенность пространств, то непостижно даже I самому могучему разумению и нечувственно самому благородному сердцу! Зришь ли ты, хотя бы умозрительно, место жительство своего брата в глубине азийского континента? Ведомо мне, того ты не умопостигаешь. Ведомо мне, что твои взоры очарованы многошумной Европой и многолюдством родного моего Ньюкестля, где мореплавателей всегда изрядно и есть чем утешиться образованному взору. Тем усерднее средоточится скорбь во мне по родине, тем явственней свербит во мне тоска пустынножительства. Россы мягки нравом, послушны и терпеливы в долгих и тяжких трудах, но дики и мрачны в невежестве своем. Уста мои срослись от безмолвия просвещенной речи. Токмо условные сигналы десятским я подаю на сооружениях своих, а они команду рабочим громко говорят. Натура в сих местах обильна: корабельные леса все реки в уют одели, да и равнины почитай ими сплошь укрыты. Алчный зверь наравне с человеком себе жизнь промышляет, и сельские россы великое беспокойство от них держат. Однако, зерна и говядины здесь вдосталь, и обильное питание утучнение мне учинило, несмотря на мою душевную скорбь об Нью-кестле.

 

Это письмо не столь подробно, как предыдущее. Купцы, отправляющиеся в Азов, Кафу и Константинополь,уже починили свои корабли  и готовятся к отлучке. С ними я и посылаю эту графическую посылку, дабы она скорее достала Ньюкестля. А негоцианты спешат, ибо Танаид[1] может усохнуть и тогда не поднимет грузные корабли. А просьба моя невелика, и тебя с такого дела станет. Царь Петер весьма могучий человек, хотя и разборный и шумный понапрасну. Его разумение подобно его стране: потаенно обильностью, но дико лесной и зверной очевидностью.Однако, к иноземным корабельщикам он целокупно благосклонен и яростен на щедрость им. На устье реки Воронеж построен мной двухкамерный шлюз с перемычкой, что дало помогу починкам кораблей на суше, не причиняя им большой ломки. Устроил я также большую перемычку и шлюз с воротами, придав ему размеры, достаточные для пропуска воды Потом устроил другой шлюз с двумя большими воротами, через которые могли бы проходить большие корабли так, что их можно бы запирать во всякое время в пространстве, огражденном перемычкою, и спускать из него воду, когда корабли войдут в него.

 

И в той работе прошло 16 месяцев. А с тем пришла другая работа. Царь Петер остался доволен трудами моими и приказал строить другой шлюз выше, дабы сделать реку Воронеж судоходною до самого города для кораблей в 80 пушек. И эту тягость я снес в 10 месяцев, и ничего с сооружениями моими не станется, пока свет стоит. Хотя и слаб грунт в месте шлюза и били могучие ключи. Немецкие помпы стали слабосильны от ключей, и шесть недель стояла работа от обильности тех ключей. Тогда мы изготовили машину, коя 12 бочек воды в минуту истребляла и работала без утиха 8 месяцев, и тогда мы посуху в глубь котлована пошли.

После столь понудных трудов. Петер поцеловал меня и вручил тысячу рублей серебром, что немаловажные деньги. Еще сказал мне царь, что и Леонардо да Винчи, изобретатель шлюзов, не устроил бы лучше.

А сурьезность моей мысли в том, что я хочу тебя, любимый мой Бертран, позвать в Россию. Здесь весьма к инженерам щедры, а Петер большой затейщик на инженерные дела. Самолично я услыхал от него, что есть нужда в устройстве канала меж Доном и Окою, могучими туземными реками.

Царь желает создать сплошной водный тракт меж Балтикой и Черным и Каспийским морем, дабы превозмочь обширные простран­ства континента в Индию, в Средиземные царства и в Еуропу. Сие зело задумано царем. А догадку к тому подает торговля и купецкое сословие, кое все, почитай, промышляет в Москве и смежных городах; да и богатства страны расположение имеют в глубине континента, откелъ нету выхода, кроме как сплотить каналами великие реки и плавать по ним сплошь от персов до Санкт-Петербурга и от Афин до Москвы, а также под Урал, на Ладогу, в Калмыцкие степи и далее.

Но туго царю Петеру надобны инженеры для столького дела-Ведь канал меж Доном и Окой немалое дело, и тут потребно усердие большое и пущее знание.

Вот я и обещал Петеру-царю, что позову из Ньюкестля брата Бертрана, а сам устал, да и невесту я люблю и соскучился. Четыре года в дикарях живу, и сердце ссохлось, и разум тухнет.

Напиши против сего писания твое решение по такому случаю, а дам тебе совет, чтоб ехать. Трудно тебе будет, но через пять лет «овеешь в Ньюкестль в избытке и кончишь жизнь на родине в покое и достатке. Для сего не скорбно потрудиться. Передай мою любовь и тоску невесте моей Анне, а через малую длительность я вернусь. Скажи ей, что я уже питаюсь только кровоточием своего сердца по ней, и пускай она дождется меня. А затем прощай меня и глянь ласково на милое море, на веселый Нъюкестлъ и на всю родимую Англию.

Твой брат и друг, инженер Вильям Перри."

1708 лета осьмого Аугуста.

 

 

Весною 1709 года в первую навигацию в Санкт-Петербург приплыл Бертран Перри. Путешествие из Ньюкестля он совершил на старом судне Мери , много раз видавшем и австралийские и южноафриканские порты. Капитан Сутерлэнд пожал Перри руку и пожелал доброго пути в страшную страну и скорого возвращения к родному очагу. Бертран его поблагодарил и ступил на землю - в чуждый город, в оширную страну, где его ожидала трудная работа, одиночество и, быть может, ранняя гибель.

Бертрану шел 34 год, но угрюмое, скорбное лицо и седые виски делали его сорокапятилетним.

В порту Бертрана встретил посол русского государя и резидент английского короля.

Сказав друг другу скучные слова, они расстались: государев посланец пошел домой есть гречневую кашу, английский резидент к себе в бюро, а Бертран — в отведенный ему покой близ морского цейхгауза.

В покоях было чисто, пусто, укромно, но тоскливо от тишины и уютности. В венецианское окно бился пустынный морской ветер, и прохлада от окна еще пуще говорила Бертрану об одиночестве. На прочном и низком столе лежал пакет за печатями. Бертран вскрыл его и прочитал:

"По повелению Государя и Самодержца Всероссийского, Наук-Коллегия любезно просит аглицкого морского инженера Бертрана-Рамсэя Перри пожаловать в Наук-Коллегию — в Водно-Канальное Установление, что по Обводному прошпекту помещение особое имеет.

Государь имеет самоличное наблюдение за движением. Трудился Бертран тяжко, но счастливо — горе его разлуки о невестой в работе припотухало. Жил он в тех же покоях; адмиралтейских и штатских ассамблей не посещал и знакомств с дамами и их мужьями чуждался, хотя некоторые светские женщины и искали сообщества с одиноким англичанином. Бертран вел работу, как Корабль, — осторожно, здравосмысленно и скоро, избегая теоретических мелей и перекатов в своих планшетах.

К началу июля прожект был исполнен, и планы начисто переписаны. Все документы были доложены царю, который их одобрил, а Бертрану приказал выдать награду в 1500 рублей серебром, а впредь жалованье учредить по 1.000 рублей в каждый месяц и назначить главным мастером и строителем всех шлюзов и каналов, что Дон с Окой соединить должны.

В тот же час Петр отдал приказы наместникам и воеводам, по провинциям которых шлюзы и каналы строиться будут, дабы они оказали полное воспособление главному инженеру — всем, чего он не потребует. Бертрану же были даны права генерала и соподчинение он имел только царю и главнокомандующему.

После официальной беседы Петр встал и имел к Бертрану речь:

— Мастер Перри! Я знаю твоего брата Вильяма, тот завидный речной корабельщик и на славу водяную силу братать может искусными устройствами. А тебе, не в пример ему, поручается зело умный труд, коим мы навеки удумали главнейшие реки империи нашей в одно водяное тело сплотить и тем великую помощь оказать мирной торговле, да и всякому делу военному. Через оные работы крепко решено нами в сношение с древлеазийскими царствами сквозь Волгу и Каспий войти и весь свет с образованной Европой, поелику возможно, обручить. Да и самим через ту всесветную торговлишку малость попитаться, а на ино­земном мастерстве руку народа набить.

Через то я поручаю тебе к работам приступить немедля — судо­вому ходу тому быть!

А что сопротивленье тебе будут чинить — про то доноси мне гонцами — на живую и скорую расправу. Вот моя рука — тебе порука! Держи начало крепко, труд веди мудро — благодарить я могу, умею и сечь нерадетелей государева добра и супротивщиков царской воли!

Тут Петр с быстротой, незаконной в его массивном теле, подошел к Бертрану и тряхнул его руку.

Затем Петр повернулся и ушел в свои покои, прохаркиваясь и тяжко дыша на ходу.

Речь царя Бертрану перевели, и она ему понравилась.

Проект Бертрана Перри состоял в следующих частях: построить 33 шлюза из дикого и известкового камня; прорыть соединительный канал от деревни Любовки на реке Шати до деревни Бобриков на Дону длиною 23 версты; реку Дон прочистить и углубить для судового хода от деревни Бобриков до деревни Гай, по длине в 110 верст; кроме того, Иван-озеро, откуда Дон течет, а также весь канал — валом и земляными дамбами окружить и заулючить.

 

Всего, стало быть, требовалось устроить 225 верст судового пути, один конец которого был в Оке, а другой внедрялся 110-верстным каналом в Дон. Ширину каналу следовало придать 12 сажен, а глубину 2 аршина.

 

Строительное управление предусматривалось Бертраном в г. Епифани, в Тульской провинции, ибо в том городе сходилась середина будущих работ.

 

Вместе с Бертраном должны были ехать еще пять немецких инженеров и десять писцов из Административного Приказа.

 

День отбытия пал на 18 июля. В тот день к 10 часам утра к покоям Бертрана должны подать дорожные кареты для следования в глухой и терпеливый путь, держа маршрут на неприметный пункт — Епифань.

IV

Покуда векует на свете душа, потуда она и бедует.

 

Собравшись для изрядной еды, пять немцев и Перри понадеялись зарядиться пищей на сутки.

 

И, действительно, животы они набили круто, готовясь для долгого созерцания тогдашних немощных русских пространств.

 

Уже Перри в дорожный рундучок пачки с табаком укладывал — последнее дело его перед всякой дорогой. Уже немцы письма своим семьям кончали, и младший из них, Карл Берген, вдруг разрыдался от жмущей сердце неудержимой тоски по молодой, любимой еще

жене.

 

И тут затряслась дверь от резкого стука казенной руки: так мог стучать посланный либо арестовать, либо известить о милости бешеного царя.

 

Но то был гонец из Почт-Приказа.

 

Он попросил указать ему Бертрана Перри, аглицкого капитан-инженера. И пять немецких рук, в родинках и веснушках, указали ему на англичанина.

 

Гонец нелепо выбросил вперед ногу и почтительно подал Перри некий пакет за пятью печатями.

— Сударь, соизвольте приять посыл из аглицкой державы!

 

Перри отошел от немцев к окну и вскрыл пакет.

"Ньюкестль, Июня, 28.

Мой славный Бертран! Ты не ждешь этой вести. Мне трудно тебя огорчать, наверно, любовь к тебе меня еще не оставила. Но уже новое чувство жжет меня. И жалкий разум мой

напряжен, чтобы поймать твой милый образ, который то скорбно обожало мое сердце.

Но ты наивен и жесток — ради наживы золота ты уплыл в дальнюю землю; ради дикой славы ты погубил мою любовь и мою ждущую нежности молодость. Я женщина, я слаба бе тебя, как веточка, и отдала свою жизнь другому.

 

Ты помнишь ли, мой славный Берт, Томаса Рейса? Вот он стал моим мужем. Ты огорчен, но признайся, что он очень славный и такой преданный мне! Некогда я отказала ему и предпочла тебя. Но ты уехал, и он долго утешал меня в моем ужасе и в моей тоскливой любви по тебе.

 

Не печалься, Берт! Мне так тебя жалко! Ты думал ц вправду мне нужен был мужем Александр Македонский? Нет, мне нужен верный и любимый, а там, пускай, он хоть уголь грузит в порту или плавает простым матросом, но только поет всем океанам песни обо мне. Вот что нужно женщине, имей это в виду, глупый Бертран!

 

Две недели уже, как вышла наша свадьба с Томасом. Он весьма счастлив, и я тоже. Кажется, у меня ребенок тревожится под сердцем. Видишь, как скоро! Это потому, что Томас мой любимый и не оставит меня, а ты уехал колонии искать -возьми их себе, а я взяла Томаса.

 

Прощай! Не печалься, а будешь в Ньюкестле — навести нас, мы будем рады. А умрешь — мы заплачем с Томасом.

Мери Карборунд-Рейс".

Перри, не помня рассудка, трижды кряду почитал письмо. Потом взглянул в огромное окно: разбить его жалко — у немцев за золото куплено стекло. Стол проломить — тяжелой вещи в наличности нет. Немцу в физиономию дать — беззащитное существо, а один из них и так плакал. Пока свирепела ярость в Перри, а он колебался своим арифметическим рассудком, его лютость сама нашла себе выход.

—Герр Перри, у вас рот не в порядке! — сказали ему немцы,

—А? Что такое? — уже обессилев, и чуя грусть спросил Перри.

—Вытрите рот, repp Перри!

Перри с трудом вырвал трубку из впившихся в нее зубов. А зубы, сжав трубку, так уперлись в свои гнезда, что порвали десна, и из них текла горькая кровь.

—Что случилось, герр? Несчастие дома?

—Нет. Кончено, друзья...

—Что кончилось, герр? Ну, пожалуйста, скажите!

— Кровь кончилась, а десны зарастут. Давайте ехать в Епифань! Путешественники тянулись по Посольской дороге, что через Москву до Казани доходит, смыкаясь за Москвой с Калмиюсской Сакмой - татарской дорогой на Русь по правой стороне Дона. На нее и следовало путникам сделать поворот, чтобы затем через Идовские и Ордобазарные большаки и малые столбы достигнуть Епифани — своего будущего местожительства.

Встречный ветер, вместе с дыханием, выдувал горе из груди Перри.

Он с обожанием наблюдал эту природу, такую богатую и такую сдержанную и скупую. Встречались земли — сплошные удобритель­ные туки, но на них росла непышная растительность: худая изящная береза и скорбящая певучая осина.

Даже летом так гулко было пространство, как будто оно не живое тело, а отвлеченный дух.

Изредка в лесу обнажалась церковушка — деревянная, бедная, со знаками византийского стиля в своей архитектуре. Под самой Тверью Перри заметил даже дух готики на одном деревенском храме, при протестантском постном убожестве самого здания. И на Перри задышала теплота его родины — скупой практический разум веры его отцов, понявшей тщету всего неземного.

Огромные торфяники под лесом прельщали Перри, и он чувство­вал на своих губах вкус неимоверного богатства, скрытого в этих темных почвах.

Немец Карл Берген, — тот, что плакал в Санкт-Петербурге над письмом, — думал о том же. На воздухе он отживел, возбудился, забыл на время молодую жену и объяснил Перри, глотая слюну:

—Энглянд — это шахтмейстер[2][3]. Рюссланд — торфмейстер! Верно
я говорю, герр Перри?

—Да, да, точно, — сказал Перри и отвернулся, заметив страшную
высоту неба над континентом, какая невозможна над морем и над
узким британским островом.

Изредка, но изрядно путешественники ели в попутных селениях, Перри пил целыми жбанами квашонку, в которой он нашел немалый вкус и способствование дорожному пищеварению.

Минувши Москву, инженеры долго помнили ее колокольную музыку и тишину пустых пыточных башен по углам Кремля. Особо восхитил Перри храм Василия Блаженного — это страшное усилие души грубого художника постигнуть тонкость и — вместе — круглую пышность мира, данного человеку задаром.

Иногда перед ними расстилались пространные степи и ковыльные земли, на которых не было и следа дороги.

~ А где же Посольский тракт? — спрашивали немцы ямщиков.

—    А вот он самый, — указывали на круглое пространство ямщики.

—А сего незаметно! — восклицали немцы, вглядываясь в грунт

—Так трахт одно направление, а трамбовки тут быть не должно!
Он до самой Казани такой — все едино! - поясняли, поелику возможно, ямщики иноземцам.

—Ах, это знаменито! — смеялись немцы.

—А то как же! — всерьез подтверждали ямщики, — оно так
видней и просторней! Степь в глаза - веселья слеза!

—Весьма примечательно! — дивились немцы.

—А то как же! — поддакивали ямщики, а сами ухмылялись в
бороду, дабы никому оскорбительно не было.

За Рязанью — обиженным и неприютным городком — уже редко жили люди. Тут шла бережная и укромная жизнь. Еще от татар остался этот страх, испуганные очи ко всякому путнику, потаенность характера и заулюченные чуланчики, где таилось впрок небогатое добро.

С удивлением вглядывался Бертран Перри в редкие укрепления с храмишками посредине. Окрест таких самодельных кремлей жили местные люди в кучах избушек. И видно было, что это -новосельные люди. А раньше все хоронились в уюте земляных валов и деревянных стен, когда татары по степному разнотравию достигали сих районов. Да и жил в тех крепостцах все более казен­ный народ, учиненный сюда князьями, а не полезные хлебопашцы. А теперь — разрастаются селитбища, а по осени и ярмарки гремят, даром что нынче царь то со шведами, то с турками воюет и страна от того ветшает.

Вскоре путешественники должны повернуть на Калмиюсскую Сакму — татарский ход по обочине Дона на Русь.

Однажды в полдень ямщик махнул кнутом без нужды и дико свистнул. Лошади взяли.

—   Танаид! — крикнул Карл Берген, высунувшись из кареты.
Перри остановил экипаж и вышел. На дальнем горизонте, почти

на небе, блестела серебряной фантазией резкая живая полоса. Как снег на горе.

— Вот он, Танаид! — подумал Перри и ужаснулся затее Петра:
так велика оказалась земля, так знаменита обширная природа, сквозь
которую надо устроить водяной ход кораблям. На планшетах в
Санкт-Петербурге было ясно и сподручно, а здесь, на полуденном
переходе до Танаида, оказалось лукаво, трудно и могущественно.

Перри видел океаны, но столь же таинственны, великолепны и грандиозны возлежали пред ним эти сухие косные земли.

— На Сакму! — крикнул передовой ямщик. — Ухватывай ее в
укос! Штоб к ночевке на Идовском большаке быть беспременно!

Овсяные кони схватили и понесли полной мочью, в соучастие нетерпеливым людям.

—Окоротись! — закричал вдруг передовой ямщик и для признака
задним поднял кнутовище.

—Что вышло? — спохватились немцы.

—Стражника взять забыли, — сказал ямщик.

—Какой методой? — уже покойно спросили немцы.

—За нуждой в отвершек на постое побежал — глянул, а его нету
на заднем причале!

—Эх ты, бурмистр бородатый! — резонно выразился второй ямщик.

—Да вон он лупит степью, плешивый чин, за ширинку держит­
ся! — успокоился виноватый ямщик.

И странствие тронулось, держа курс на полдень — на Идовские и Ордобазарные большаки, а оттуда — на малые епифанские столбы.

VI

Работа на Епифани взялась сразу.

Малоизвестный язык, странный народ и сердечное отчаяние низложили Перри в трюм одиночества.

И лишь на работе исходила вся энергия его души, и он свирепел иногда без причины, так что сподручные прозвали его Каторжным Командиром.

Епифанский воевода занарядил всех мужиков воеводства: кто камень ломал и к шлюзам подвозил, кто на канале землю рыл, кто реку Шать чистил по живот в воде.

—    Что ж, Мери! — бормотал Бертран, бродя ночью по своему
епифанскому покою, — таким горем меня не взять! Покуда есть влага
в сердце — спасусь! Построю канал, царь денег много даст и — в
Индию... Ах, как жаль мне тебя, Мери!..

И, путаясь в страдании, тяжких мыслях и в избыточных силах своего тела, Перри грузно и безумно засыпал, тоскуя и взывая во сне, как маленький.

Около осени приехал в Епифань Петр. Он остался недоволен работами:

—    Скорбь в рундуке разводите, а не тщитесь пользу отечеству
ускорить, — сказал царь.

Действительно, медленно шли работы, как ни ожесточался Перри. Мужики укрывались от повинности, а лихие головы сбегали в безвестные места.

Охальные местные люди вручили Петру челобитные, в коих велся учет злому начальству. Петр приказал повести дознание, откуда выяснилось, что воевода Протасьев за большие поборы освобождал слободских мужиков от повинностей, а поверх всего миллион рублей себе нажил на всяких начетах и требовательных ведомостях с казны.

Петр приказал Протасьева бить кнутом, а потом сослал его на Москву для дополнительного следствия, но он там досрочно с печали и стыда умер.

По отъезде Петра, когда срамота еще не забылась, другая беда нашла на епифанские работы.

Карл Берген ведал работами на Иван-озере, — валом земляным его огораживал, чтобы воду в нем поднять до нужной судоходной

глубины.

В сентябре Перри получил от него рапорт, где указывалось:

"Пришлые люди, особливо московские чиновники и балтийские мастера, волею божьею чуть не все лежат больны. Великий им упадок живет, а болят и умирают больше лихорадкою и пцхнут.  Простолюдин же местный терпит, но при всякой тяжести и спехе работы в болотной воде, коя прохладна стала близу осени, бунт норовил учинить. Заключу сие тем, что такой и далее пойдет, без начальников и мастеров мы очутиться можем. А затем жду спешных приказов главного инженера-строшпеля.

Перри уже знал, что балтийские мастера и техники-немцы не только болеют1 и умирают в болотах Шати и Упы-реки, но также и бегут по тайным дорогам на родину, ухватывая великие деньги.

Перри боялся весеннего половодья, которое грозило разрушить начатые и беспомощные сооружения. Он хотел довести их до безопасного состояния, чтобы полые воды особого вреда им не

причинили.

Однако, того достигнуть было трудно — технические чиновники умирали и сбегали, а мужики того пуще мутились и целыми слободами не выезжали на работу. Одному же Бергену не управиться с такими злодеяниями и болотную мороку не залечить.

Тогда Перри, чтобы хоть одно зло усечь, издал по работам и всем окружным воеводствам приказ: под смертною казнью, чтобы иноземцев — канальных и шлюзных мастеров — нигде не пропущали и в подводы под них никто не наряжался и лошадей бы не продавали и в ссуды не давали.

А под приказом Перри поставил подпись Петра — для устрашения и исполнения: пускай потом царь поругает, нельзя же ехать к нему в Воронеж где он флот на Азов снаряжал, чтобы подпись его получить и два месяца времени упустить.

Но и так пристрожить мастеровых людей не удалось.

Тогда Перри увидел, что зря таким штурмом он работы повел и столь многочисленных работных, служилых и мастеровых людей в них сразу втравил. Следовало бы начать работы спрохвала, чтобы дать народу и мастеровым к труду такому притерпеться и

очухаться.

В октябре работы стали вконец. Немцы-инженеры клали все силы на то, чтобы людской охраной сооружения и заготовленные материалы снабдить, но и то не удавалось. Через это немцы слали с каждой оказией Перри рапорты, чтобы их он уволил с работ, ибо их царь запороть может, когда приедет, а они неповинны.

Однажды епифанский воевода пришел к Перри в воскресенье.

—Бертран Рамзеич! Какую штуку я тебе принес! Непостижное
бохальство!

—Что такое? — спросил Перри.

- А ты погляди, Бердан Рамзеич! Да ты вдумайся в документ втихомолку, а я так посижу... Штой-то дюже бездомовно у тебя, Бердан Рамзеич! Да што сказать — жен у нас по тебе нету. То я вижу и тому сочувствую...

Перри развернул грамотку:

ПЕТРУ ПЕРВОМУ АЛЕКСЕИЧУ Русскому Садодержцу и Государю.

"Мы, холопы твои и крестъянишки наши, в той год у твоего, великий государь, канавного и слюзного дела приставлены неот­лучно были, во время пахотное и жатвенное и сенокосное в домишках своих не были и ныне по работе ж и за тою работою озимого хлеба не сбирали, а ярового не усеяли и сеять некому и нечем и за безлошадьем ехать не на чем, а который у нашей братьи и крестьянишек наших старого припасу молоченой и немолоченой хлеб был и тот хлеб служилые и работные люди, идучи на твою, Великого Государя, службу и на Епифань на работу, много брали безденежно, а остальной волею Божьей от мышей поеден без остатку, и многое нам и крестьянишкам нашим такие служилые и работные люди обиды и разоренье чинят и девок до времени всех, почитай, оскоромили ".

Чуешь, Бердан Рамзеич? — спросил воевода.

Как это попало к вам? — удивился Перри.

 

А так — дуриком: у писаря моего две недели каки-то холуи
чернил допытывались аль состав просили сказать за окорок ветчин­
ный. Токмо писарь мой Жох и сам вотчинник — чернила дай, а сам
в слежку, да так и дознался и грамотку проведал... Ведь окромя
воеводского приказу в Епифани чернилов нету и составные краски
никому неведомы!..

Неужели мы так народ и вправду умучили? — спросил Перри.

Да што ты, Бердан Рамзеич! Эт у нас народ такой охальник и
ослушник! Ему хоть ты што — он все челобитные пишет да жалобы
егозит, даром што грамоте не учен и чернильного состава не знает...
Вот, погоди, я их умещу в тесное место! Я им покажу супротивщину
чинить и царю без угомону писать... Ведь это наказанье господне! И
зачем их слова обучали говорить? Раз грамоты не разумеют, и от
устных слов надобно отучить!..

А вы имеете донесения, воевода, с Иван-озера? Целы там те
колонны пеших рабочих и подводы, коих вы из Епифани со страж­
никами погнали?

 

-               Каки колонны? Это што я на Спас послал? Куды тебе, Бердан
Рамзеич! Стражник один, - тому десять дён, - прискакал оттыльча
сказывал, что пешие все на Яик и Хопер убегли, а семьи их, истинно.
по Епифани с голоду маются. Отдыху от баб не вижу, а окромя -
вояка стервь доносом норовит меня унять... Стерегусь государя
Бердан Рамзеич! Нагрянет - порке без оглядки предаст. Уж ты
заступись, Бердан Рамзеич, аглицким богом тебя прошу!..

-               Хорошо, заступлюсь, - сказал Перри. - Ну, а конные подводы
работают на Иване?..

— Што ты, Бердан Рамзеич! Кони пеших упредили: все по степям и неприметным хуторам разбеглись и утаились. Да разве сыщешь? Только то не к добру - лошади извелись на работах и к пахоте боле непригожи, а многие пали кончиной в степи... Тах-то, Бердан Рамзеич!

-               Да! - воскликнул Перри и сжал руками свою твердую худую
голову, в которой сейчас не было никакого утешения.

-               Так что ты думаешь делать, воевода? - спросил Перри. - Ведь
мне рабочие нужны! Как хочешь делай, - давай пеших и конных,
а то шлюзы весной смоет, а царь — мне не спустит!

Как хошь, Бердан Рамзеич! Голову мою бери - в Епифани
одни бабы остались, а в остальной воеводской земле - разбой свищет.
В свое воеводство показаться не могу, куды там рабочих сыскать!
Мне одна тропка: от народа голову сберег - царь снесет!

Это меня не касается! Вот тебе наряд, воевода, на неделю: на
Иван-озеро поставить 500 пеших, 100 конных; на шлюз, что при
деревне Сторожевой Дубровке, 1.500 пеших и 400 конных; на
Нюховской шлюз 2.000 пеших и 700 конных; еще на Любовской
канал, между Шатью и Доном, 4.000 пеших и 1.500 конных, да на
Гаевской шлюз конных 100 и пеших 600. Вот, бери наряд, воевода!
Чтоб вся эта рабочая сила была поставлена в одну неделю! Не
сделаешь — отправлю рапорт царю!..

—            Слухай меня, Бердан Рамзеич!..
Перри перебил:

Больше не слушаю. Нечего тебе мне страдать и песни петь -
я не невеста! Чтоб были рабочие, а жалобы мне не нужны! Ступай
в воеводство и делай мне живых людей!

Слухаю, Бердан Рамзеич, слухаю, сударь! Токмо ни хрена не
выйдет, вот тебе покойница-мать...

Ступай в свое воеводство! - раздраженно сказал Перри.

 

Дозволь тогда, Бердан Рамзеич, хучь камень дикий возкой до
весны оставить. Он и пужает мужиков - дюже тяжесть агромадна
да и ломка на Люторце неспособна...

Дозволяю, - ответил Перри, догадавшись, что сейчас ему не
до новых работ, впору сделанное от разлива уберечь:

-               Только ты ступай, воевода! Очень ты речист, а на дело хитер
без смысла!

— Благодарим за камень! Прошивайте, Бердан Рамзеич!

Воевода негромко выговорил еще несколько слов и удалился.

Последние слова он сказал на местном языке, по-епифански, поэтому Перри ничего в них не понял. А если б и понял, то добра бы в них себе не увидел.

VII

На зиму все пять немцев-инженеров тоже приехали в Епифань. Они обросли бородами, постарели за полгода и явно одичали.

Карла Бергена грызла жестокая скорбь по своей германке-жене, но он подписал договор с царем на год, а ранее уехать было нельзя: в ту пору лиха была русская расправа. Поэтому молодой немец дрожал от ужаса и семейной тоски, и работа у него валилась из рук.

Остальные немцы тоже заплошали и жалели, что приехали в Россию за длинными рублями.

Один Перри не сдавался, и сердечная печаль по Мери находила себе исход в его лютой энергии.

На техническом совете с немцами Перри выяснил, что положение с недоделанными шлюзами грозное. Весенние воды могут начисто снести сооружения, особенно же Люторецкой и Муровлянской шлюзы, откуда еще в августе сбежали все рабочие.

По последнему наряду Перри епифанский воевода ничего не поставил: то ли злая воля в том его была, то ли правда — рабочих согнать нельзя было.

Обсудив работы, инженеры не выдумали, как уберечь шлюзы от весны. Перри знал, что царь Петр приказывал в Петербурге инжене­рам, которые строили корабли, чтобы они надевали черные погребальные балахоны. Если спуск и пробное плавание нового корабля проходили отлично, царь давал инженеру-корабельщику награду сто либо более рублей, смотря по емкости судна, и личными руками снимал с инженера смертный балахон. Если же корабль давал течь и кренился без причины, еще пуще того — тонул у берега, царь предавал таких корабельщиков на скорую казнь — на снос головы.

Перри не боялся утраты своей головы, однако, допускал ее, но немцам ничего не говорил.

Потянулась великорусская зима. Епифань засыпалась снегом, окрестности окончательно замолчали. Казалось, что люди здесь живут с великой скорбию и мучительной скукой. А на самом деле — ничего себе. Ходили друг к другу на многие праздники, пили самодельное вино, ели квашеную капусту и моченые яблоки и по разу женились.

Загнанный скукой и одиночеством, один из немцев — Петер Форх — женился Рождеством на епифанской боярышне — Ксении Тарасовне Родионовой, дочери богатого торговца солью. Отец ее имел свой обоз в сорок подвод, который странствовал меж Астраханью и Москвой с двадцатью чумаками, снабжая солью полночные провинции. А в молодости Тарас Захарович Родионов и сам чумачил. Петер Форх переселился к тестю и вскоре пополнел от мирной жизни и заботливого питания.

Все инженеры, под началом Перри, до самого нового европейского года усердно занимались составлением исполнительных чертежей, смет на израсходованные материалы и рабочие руки, а также' прожектировали всякие способы безопасного пропуска весенних вод.

Перри написал царю рапорт, где изложил всю историю работ, указал на роковую нехватку рабочих и усумнился в конечном благополучии. В копии свой рапорт Перри направил аглицкому послу в Санкт-Петербург — на всякий случай.

В феврале в Епифань прибыл царский курьер с пакетом Перри:

БЕРТРАНУ  ПЕРРИ ГЛАВНОМУ ИНЖЕНЕРУ-СТРОИТЕЛЮ Епифанских шлюзов и Каналов меж Доном и Okoй реками

"Слух о твоей неспособной работе дошел до меня допреж твоей челобитной. Из сей незадачи я усматриваю, что тамошний епифанский народ — холуй и пользы своей не принимает, а сверх того и тебе следовает круче волю мою гнуть и утруждать сподручных втугачку, дабы никому не было под стать на ослушание решиться: будь то мастер-иноземец или черный люд.

Обсудив круг мыслей, до Епифанских шлюзов касающихся, я порешил упредительные меры на нонешнее лето.

Воеводу твово я прогнал и епитимью ему назначил — с Азова брандеры на Воронеж гнать по мелям великим. А новым воеводой посылаю тебе Гришку Салтыкова — человека твердого и ходовитого, мне известного и лихого на скорую расправу. Он тебе будет первый помощник по пешей и гужевой силе.

Кроме того, я объявляю епифанское воеводство на военном положении, а мужеское население забираю в солдаты сплошь. Затем я шлю тебе поручиков и капитанов отборного свойства, кои с ротами епифанских рекрутов и ополченцев придут на твои работы, а ты считайся полным генералом, а помощ­никам и сподручным мастерам также раздай подобающие чины, коих с них станет.

В иных смежных воеводствах, кои работам твоим под стать, также я военное положение учредил...

Ежели в нонешнем лете прогадаешь со шлюзам и каналами — тогда гляди сам. Что ты британец — отрадой тебе не станется".

Перри обрадовался такому ответу Петра. Успех работ после таких епифанских реформ был теперь обнадежен. Лишь бы весна особо не нагадила и прошлогодний труд не пошел прахом и убытками. В марте Перри получил из Ньюкестля письмо. Он прочел его как весть с того света, до того заржавело его сердце к своей минувшей судьбе:

Бертран

"В новогодний день умер мой первенец, мой сын. Все тело мое болит при воспоминании о нем. Ты прости, что я тебе пишу, чужому теперь человеку, но ты верил в мою искренность. Ты помнишь, я тебе говорила — кому первому отдаст женщина свой поцелуй, того она помнит всю жизнь. И я тебя помню и поэтому пишу о своем потерянном даре — маленьком сыне. Он был мне дороже мужа, дороже твоей памяти и дороже себя. О, во сколько раз дороже всех моих кровных драгоценностей! Не буду писать о нем тебе, а то заплачу и не кончу и второго письма. Первое я тебе послала месяц назад.

Муж мне стал совсем чужой. Он много работает, ходит по вечерам в морской клуб, а я одна и мне так скучно! Единствен­ное мое утешение — чтение книг и письма к тебе, которые я тебе буду писать часто, если ты не обидишься.

Прощай, дорогой Бертран! Ты мил мне, как друг, и словно далекий родственник, в тебе мое чувство нежных воспоминаний. Пиши мне письма, я буду очень рада их получать. В жизни меня держит только любовь к моему мужу да память о тебе. Но мертвый мой мальчик в моих сновидениях зовет меня раз­делить с ним его мучения и его смерть. А я все живу, бессовест­ная и трусливая мать.

Мери.

N.B.B Ньюкестле жаркая весна. По-прежнему в ясные дни виден берег Европы за проливом. Этот берег всегда мне напоминает тебя, и оттого мне еще тоскливее бывает.

Помнишь ли ты стихи, которые писал мне в своем письме когда-то!